Петр Григорьевич Григоренко. В подполье можно встретить только крыс... -
95 >
цветы и, не глядя на Ию, вручаю ей. Она что-то щебечет, а я, как болван,
молчу. Внезапно она хватает меня за руку и шепчет: "Бежим догонять папу". Я
бегу, не дыша, не чувствуя ничего, кроме нежной ручонки в моей руке.
Добежали мы, запыхавшиеся, и оба, сияющие от счастья.
Но это был зенит нашей любви. На следующий день Михаил Иванович говорил
со мной не как с мальчиком, а как со взрослым рассудительным человеком. Он
умел так говорить. И он легко доказал мне, что моя близость с Ией ничего
хорошего принести не может.
- Для любви вы еще молоды, - говорил он, - а дружбы у вас не получится,
так как вас слишком тянет друг к другу. Поэтому оставайтесь как были, просто
детьми. Он, по-видимому, говорил так же с Ией. И наша любовь умерла. Но
только мы не стали снова детьми, как были. Наступило отчуждение...
Однако горевал я недолго. Влюбился в Дуню Сезоненко. Но как у поэта:
"Мы все в эту пору любили, но... не любили нас". Дуня на год старше меня,
девушка рослая и рано развившаяся. Ей бесспорно более подходил ухаживавший
за ней 20-летний парень, чем длинный и неуклюжий подросток. Поэтому она
благоволила к тому парню. Я, конечно, повздыхал, погоревал, стремился
покорить ее исполнением героических ролей и даже пытался писать стихи.
Ничего не помогло, и я решил жить "одиноким рыцарем". Перестал изображать
горечь неразделенной любви и даже подружился с Дуней и с ее парнем. Правда,
этому способствовало одно событие.
В нашем юношеском коллективе была девочка - Катя Онищенко, которую не
только я, а все мальчики считали самой красивой. Она и действительно была
красива той типично украинской красотой. Стройная, с гордой осанкой, ноги
прямо-таки точеные, темные, чуть ли не черные волосы, огромный белый лоб,