Петр Григорьевич Григоренко. В подполье можно встретить только крыс... -
21 >
не принят. Из-за малолетства. В первый класс принимают с восьми, а мне нет и
семи. Я в рев. Рев перешел в истерику. И дядя, чтобы утешить меня, обещает
пойти со мной к учителю. Я несколько успокаиваюсь. Рассказываю, что букварь
знаю уже наизусть. Мой брат Иван, который поступил в школу в 1911 году, и
теперь шел в 3-й класс, был моим учителем. Я учился по его букварю, читал
его книги.
Дядя, выслушав все это, берет меня за руку, и мы идем в школу. Дядя
входит в здание, оставляя меня на крыльце, и долго не возвращается. Когда
он, наконец, показывается с расстроенным лицом, я бросаюсь к нему: - "Нэ
приймае", - произносит он грустно. Я падаю на крыльцо и ору как будто меня
режут. Рев снова перерастает в истерику. Дяде с трудом удается довести меня
домой. На следующий день история повторяется. И еще на следующий
повторяется. Но на четвертый, дядя категорически отказывается идти в школу,
и я иду один. Иду, усаживаюсь против открытого окна своего (первого) класса
и слушаю все, что происходит там. Запоминаю, что задано на дом и дома учу
заданное. Не помню, сколько продолжалось это вольнослушательство - недели
две, может быть, а возможно и месяц. И неизвестно сколько бы это еще
длилось.
Но произошла счастливая для меня неожиданность. Приехал на несколько
дней отец. Он уже был в военном. В Мелитополе мы видели его еще не
обмундированным. Теперь он приехал чисто выбритым, в ладно сидящей на нем
гимнастерке, какой-то строгий и почужевший. Несмотря на это, я, хотя и
несмело, напомнил ему, что он обещал записать меня в школу, а учитель не
захотел принять. "Ничего! - сказал он. - Мы это дело уладим". На следующий
день, он взял меня за руку, и мы пошли. Он также, как и дядя, оставил меня
на крыльце, а сам ушел в школу. Я сидел ни живой, ни мертвый и приготовился