Петр Григорьевич Григоренко. В подполье можно встретить только крыс... -
12 >
в летнее время. Взрослые нарекали на их несвоевременность и горевали над
тем, что хлеб вымокает. Но нас это не тревожило. Дождь давал нам возможность
выспаться и отдохнуть. И хотя после дождя появлялась новая, весьма противная
работа, - сушка скошенного хлеба, - мы об этом не думали.
Наиболее неприятные воспоминания относятся к тем дням, когда все
выезжали в поле, оставляя меня с бабушкой. Постоянная бабушкина
раздраженность, ее ворчня и злоупотребление палкой, не очень-то располагали
меня к ней.
Отец тоже не был ласковым. Потребность же в ласке, как у всякого
нормального ребенка, горела в моей груди. Поэтому я привязался к дяде
Александру и бабушке Татьяне. Но к ней я попадал не так часто. Зато с дядей
Александром встречался по нескольку раз на день. И каждый раз он погладит по
голове и скажет что-то ласковое. А если я ничем не занят, то и поговорит со
мной. Чаще всего такой разговор он вел, работая. А я сидел или стоял рядом,
а если мог, то и помогал дяде.
Во время прополки пропашных я старался становиться рядом с дядей. Я,
конечно, не мог угнаться за ним, а чтобы беседовать, надо идти рядом. Но
дядя все время помогал мне, а я старался изо всех сил, чтобы не отстать.
Таким образом удавалось продлить беседу, иногда на целые часы.
Говорил дядя низким грудным голосом и всегда серьезно, как со взрослым.
И хотя это по преимуществу был разговор дяди с самим собой, мне это
нравилось. Я привык к его голосу, полюбил его. Постепенно подрастая, я начал
принимать все более осмысленное участие в наших беседах и пристрастился к
слушанию его разговоров с другими взрослыми. Усаживаясь неподалеку от
беседующего с кем-нибудь, я как губка впитывал каждое его слово. И было оно
это дядино слово, мудрое и дороже всего на свете. До сих пор не могу понять,