Петр Григорьевич Григоренко. В подполье можно встретить только крыс... -
10 >
чувство, будто все это делал я сам. И воспоминание это и теперь жутью
отдается в моей душе. Особенно страшно вспоминать доставание воды из
колодца. И до сих пор, когда я приближаюсь к колодезному срубу, меня
охватывает страх... А когда я смотрю на 3-5-летних детей, я не могу даже
представить как можно допустить их к колодезному вороту. И все же я воду из
колодца каким-то образом доставал. Может и не так часто это происходило, но
оставило в душе глубокий страх.
И еще одно тяжкое воспоминание. Это сон. Вернее постоянный недосып.
Зимой еще ничего. Отец был дома и основные утренние работы по хозяйству
выполнял сам. В теплое же время года, когда начинались полевые работы, нас
поднимали спозаранку. Спать хотелось так страшно, что мы, уже поставленные
на ноги или сидящие, сваливались, где попало и продолжали спать. Тогда нас
поднимали как котят и бросали в подготовленную к выезду в поле арбу или
бричку. По воскресеньям, когда кто-то из нас двух старших был свободен - не
выводил лошадей на пастбище - тот спал. Я в такие дни спал до одурения, до
того, что распухали губы и отекало лицо. Просыпаясь время от времени, я
смотрел на солнце и когда замечал, что оно перевалило зенит, на меня
нападала тоска. А чем оно ближе подходило к закату, ко времени выезда в поле
за вечерней воскресной арбой зерновых для завтрашнего обмолота, тем сильнее
тоска охватывала мою ребячью душу.
Страх перед завтрашним ранним подъемом, перед длинным жарким днем,
беспросветной тяжелой работой, перед вечерним веянием намолоченного зерна,
которое ты отгребаешь до глубокой ночи и отгребая, нет-нет, да и засыпаешь.
А зерно из-под веялки льется непрерывным потоком, льется и засыпает тебя
уснувшего. Льется до тех пор, пока не навалится столько, что веялка