Лев Остерман. Течению наперекор -
90 >
реальной.
Командовал батальоном пожилой майор, опытный кадровый военный. В его
распоряжении имелась только бумага, предписывавшая оказывать всяческое
содействие. С нею он должен был доставить свою команду в Казань. Майор повел
нас проселками по деревням, в стороне от магистральных дорог. Из Москвы в те
дни изливался колоссальный поток беженцев. Навстречу им по тем же дорогам
подходили войска. В этой толчее было бы трудно прокормить и обеспечить
ночлегом наше нигде не числящееся "воинство".
А в деревнях было тихо. Председатели колхозов распределяли нас по
избам. Крестьянки жалели, кормили досыта, да еще совали чего-нибудь на
дорогу. Мужиков в деревне оставалось мало, а молодежь и вовсе всю уже
позабирали. Меня поразило, что повсюду ждали немцев. Говорили, не таясь:
"Придет немец, колхозы распустит и заживем, как прежде жили". При этом не
было никакой недоброжелательности к нам, одетым в красноармейскую форму.
Даже Советскую власть никто не ругал. Она была где-то далеко, в Москве, а
здесь был только ненавистный колхоз. (Быть может, на юге, где, как говорили,
существовали колхозы-миллионеры, настроение было иным. Но мы-то шли по нашей
средней России).
Когда батальон отошел довольно далеко от Москвы, майор вывел нас к
железной дороге. Шла массовая эвакуация московских заводов на Урал и в
Сибирь. Без всяких укрытий, только густо смазанные тавотом, громоздились на
открытых платформах полузасыпанные снегом станки, краны, кузнечные прессы.
(Зима в том году наступила рано). Трудно было представить себе, что все это
когда-нибудь оживет и заработает. Техперсонал завода с семьями и работяги,
кто захотел, ехали в забитых до отказа теплушках.
Для нас, разумеется, в теплушках места не было. Мы ехали на платформах