Лев Остерман. Течению наперекор -
81 >
привязанность. Теперь Оля щедро оделяла меня своей нежностью и лаской. Мне
было легко с ней, и я отвечал ей взаимностью, может быть, лишь чуть-чуть
преувеличенной.
Передо мной мое письмо к Оле, датированное 20 июля 42 года. (Откуда оно
послано и как вернулось ко мне, я расскажу позднее). Это письмо начинается
обращением "My love!" Оно посвящено воспоминаниям о раннем периоде наших
отношений. В частности, о сентябре-октябре 41-го года. Там есть описание
такой сценки:
"Чудесные два месяца. Я лежу в знакомой комнатке на кровати и смотрю на
клочок неба за окном. Отчего мне так хорошо? Никогда я не чувствовал себя
так покойно и радостно, так светло... Я глажу родное, теплое тело. Оно
рядом, оно греет меня. Тревожные дни октября, но я чувствую себя уверенно -
рядом друг, с ним пойдем вместе любой дорогой".
Читатель, не спеши из этих строчек делать вывод, что между нами уже
тогда установилась "интимная близость". Я-то точно знаю, что был ее первым
мужчиной, но... четырьмя годами позже, уже после войны. Такие в те времена
господствовали нравы. Большинство юношей и девушек до женитьбы не допускали
и мысли о чем-то большем, чем ласки и поцелуи. (На фронте перед лицом
ежедневно грозящей смерти и этот запрет рухнул. Но и после войны, когда
жизнь вошла в более или менее нормальное русло, до "сексуальной революции" в
мире, а тем более в СССР, оставался еще добрый десяток лет). Кроме того, Оля
была так же молода, как и я. Женщина в ней еще не проснулась.
В начале октября ситуация на фронте стала критической. Немцы уже
подходили к Истре. Эвакуация из Москвы шла полным ходом. Говорили, что
Казанский и Ярославский вокзалы запружены людьми, что на шоссе Энтузиастов
рабочие останавливают автомашины. Если обнаруживают кого-то, кто "драпанул"