Лев Остерман. Течению наперекор -
75 >
помню, что было потом. Колонна должна была отправиться через полчаса. Мы с
Ирой вышли за деревню и пошли по дороге среди высокой, пыльно-желтой, сухо
шелестящей пшеницы. Поле было большое, окаймленное лесом. Солнце палило,
безоблачное небо было подернуто дымкой. Мы шли, взявшись за руки, и
говорили, торопясь рассказать все, что с нами произошло за этот огромный
месяц. Я расспрашивал о Москве, о бомбежках, о том, что у нее дома.
Рассказывал о Витьке и ребятах. Вдруг Ира остановилась и показала в сторону
леса:
- Смотри, видишь?
Я посмотрел. Далеко за лесом в небе почти неподвижно висели немецкие
бомбардировщики. Я уже привык и издали узнал их контуры.
- Смотри, смотри! - настойчиво повторила Ира.
Я взглянул еще раз и увидел, как падают бомбы. Это и я видел в первый
раз. Короткие темные черточки отделялись от фюзеляжей, медленно, как бы
нехотя, поворачивались и, описав четкую дугу, падали где-то за лесом.
Разрывов не было слышно. Этот безмолвный полет бомб и неподвижность
самолетов - все было как во сне, как-то нереально, не взаправду и, вместе с
тем, было абсолютной правдой. Там, за лесом, рвались бомбы, погибали люди,
стонали раненые. А здесь была тишина, припекало солнце, и легкий ветерок
обдувал наши лица.
Бомбежка окончилась, мы очнулись. Я подумал, что, может быть, сам скоро
окажусь под бомбами. Страха не было, но говорить больше не хотелось.
Хотелось прижаться лицом к Иркиному лицу, найти губами ее губы и так стоять,
ни о чем не думая. Я потянулся к ней, обнял. Но она мягко отстранилась,
посмотрела мне в глаза своими потемневшими глазами и тихо сказала: "Нет,
Лева, сейчас нельзя - война, гибнут люди". И я вдруг понял, что
действительно нельзя, хотя не смог бы объяснить, почему...