Лев Остерман. Течению наперекор -
72 >
болезненным. К вечеру едва дотащились до своего сарая. Даже есть не
хотелось. Наутро так ломило спину и руки, что насилу поднялись. Такими же
тяжелыми были и следующие дня три. Но работа шла (по двенадцать часов в
день), ров обозначился и темной, трехметровой ширины лентой уходил в обе
стороны к соседним отрядам.
Потом стало легче, спина пообвыкла, кожа на руках загрубела, появилась
сноровка. Когда углубились метра на два, пошла жирная, красноватая глина.
Копать ее было удобно - лопата отрезала ровный, блестящий пласт. Но зато эти
пласты стали куда увесистей, чем земля. А до контрольной глубины в три с
половиной метра оставалось еще копать и копать! Ребят послабее командир
нашего отделения поставил откидывать глину от края рва. А я и еще двое
студентов кидали ее со дна. Теперь каждый бросок приходилось делать с
замахом, так, чтобы пласт глины с шорохом соскальзывал с лопаты и летел
высоко вверх на кромку рва. Это стало нашей специальностью. По мере того как
ров продвигался, мы переходили с одного придонного участка на другой. Я
гордился своей ответственной ролью, но к вечеру уставал до смерти, хотя
спину и руки по утрам уже не ломило.
Перед сном мы с моим корешем Витей Киреевым, лежа на соломе возле
сарая, глядели в прозрачную высь предзакатного неба и разговаривали.
Вспоминали Москву. Дом за домом мысленно проходили по знакомым улицам...
Почти каждый вечер, в одно и то же время над нами шли на Москву
бомбардировщики. Им никто не мешал. Они ровно, уверенно, хотя из-за большой
высоты и негромко, гудели моторами. Часа через два, уже ночью, летели
обратно. Мы с Витькой гадали, насколько успешны их налеты. Из Москвы вестей
не было. Конечно, подступы к ней охраняют и зенитки, и истребители. Но