Лев Остерман. Течению наперекор -
67 >
добрая пара недель кропотливой работы), то, обнаружив ошибку,
варвар-преподаватель исправлял ее жирным красным карандашом. Стереть его
было невозможно. Весь лист приходилось чертить заново. А у меня ошибок не
бывало! Более того, даже эти вандалы не могли удержаться от похвалы качеству
моей работы. Видимо, сказывался некий прирожденный талант. Недаром мой отец
и старший брат выбрали профессию архитектора.
Благодаря успехам в черчении у меня оставалось довольно много
свободного времени. Я пользовался им, чтобы наведаться в школу - посмотреть,
как мой преемник на посту секретаря продолжает начатые мной дела. Каждый раз
я встречал Ольгу. Она по-прежнему льнула ко мне. И я, вспоминая ту ночь в
школе, уже не оставлял без внимания ее загадочное для меня чувство. Мы
прогуливались по Петровке, я провожал ее. На прощание целовались. Иногда ее
губы порывисто, словно нарушая какой-то запрет, отвечали мне. Во время этих
прогулок я с увлечением рассказывал ей об институте, советовал поступать в
него же. А она почти все время молчала. Помню раз - это было 1 мая 1941 года
- мы идем по иллюминированной улице Горького мимо витрин магазинов, где
выставлены архитектурные проекты новых строек. Я спрашиваю ее:
- Почему ты все молчишь, Оля? Почему никогда не говоришь со мной
откровенно о том, что ты чувствуешь?
- Я открою свое сердце тогда, когда поверю тебе, а сейчас не верю.
Оля права. Ведь я продолжаю встречаться с Иркой. Правда, редко. И по
большей части эти встречи кончаются размолвками. Ирка стала такой нервной!
Мы спорим о целесообразности нашей - разумеется, временной - "дружбы" с
фашистской Германией. Я не разделяю ее тревоги, хотя тревога уже носится в
воздухе.
- Если мы выступим сейчас против Гитлера, - говорю я, - то Англия,