Лев Остерман. Течению наперекор -
6 >
Разговаривали мы с ней редко, да и не было у нас общих тем. Мои школьные
дела ее не интересовали.
Благодаря хорошей памяти я учился всегда на одни "отлично". Это
разумелось само собой. Не помню ни одной ласки, даже из моего дошкольного
возраста. Только обрывки каких-то сказок, которые она мне читала.
После войны, когда я уже многое понимал в нашей общественной жизни, мне
с трудом удавалось сносить ее категорические сентенции: "Вот же написано в
газете..." Спорить было бесполезно. И вообще, характер у мамы был замкнутый,
сосредоточенный на чувстве долга, доходящего до жертвенности, и потому для
меня (кому в основном предназначались эти жертвы) особенно трудный. К
примеру, она могла месяцами откладывать каждую копейку и потом вдруг
заявить: "Тебе надо сшить хороший бостоновый костюм". Он мне вовсе не был
нужен, но я знал, что должен подчиниться. Из гипертрофированного чувства
долга она отказалась вторично выйти замуж за очень интеллигентного и хорошо
обеспеченного вдовца, который ей был явно симпатичен. Я, кстати, относился к
нему вполне благожелательно.
Только спустя много лет после ее смерти я понял, что это чувство
ответственности, особенно в отношении к своему труду, она воспитала во мне
своим молчаливым примером. Возможно, что и некоторые черты внешней суровости
я унаследовал от матери (суровости, обращенной на самом деле к себе самому).
Однако отец мой (вне семьи) был, как говорили, человек легкий, жизнелюбивый
и общительный. Надеюсь, что кое-что мне досталось и от него.
Когда в 83 года мама, наконец, вышла на пенсию, я частенько провожал
ее, закутанную зимой в какие-то немыслимые тряпки, на скверик посидеть. И
каждый раз бывал поражен: буквально, каждый третий из встречавшихся на улице
пешеходов останавливался, снимал шапку и говорил: "Здравствуйте, доктор! Как