Лев Остерман. Течению наперекор -
5 >
две недели, визиты к одному старому пациенту - виолончелисту. К нему в этот
день приходили еще трое музыкантов (тоже пациенты), и они специально для
мамы играли. Чаще всего Чайковского. Особенно она любила, с ее слов, трио
"Памяти великого артиста" и "Размышление".
По выходным дням мама дежурила, а летом ездила врачом в пионерские
лагеря, куда бесплатно можно было взять меня. Все хозяйство вела преданная,
но бестолковая и немного ущербная моя няня ("домработница") Настя. Она
попала к нам прямо из деревни. Я учил ее грамоте. Стряпала она преотвратно.
Но надо отдать ей должное: во время войны (я был в армии, мама работала
далеко от Москвы в эвакогоспитале, а брат уже давно женился и ушел из дому).
Настя оставалась одна в квартире, где-то работала на фабрике, но в эти
голодные годы не продала из дома ни единой тряпочки. Когда я впервые
неожиданно приехал на побывку, в квартире все было чисто прибрано, и все
бумаги на моем письменном столе лежали в том же порядке, что и в день моего
поспешного ухода в армию.
Свой участок мать обслуживала лет сорок. Знала всех больных, добрая
половина которых родилась на ее памяти. Была замечательным
диагностом-практиком. Спасла от гибели не один десяток своих пациентов.
Нередко ее будили среди ночи паническим сообщением по телефону, что кому-то
очень плохо. Она безропотно вставала и шла к больному. Денег не брала
никогда - ни копейки! Иногда от самых близких и давно знакомых пациентов
принимала коробку конфет, которые потом месяцами ("до случая") черствели в
шкафу между стопками белья. (Ни конфет, ни фруктов мы покупать не могли.)
Со стыдом вспоминаю, что почти за всю ее жизнь я не испытывал к матери
никаких нежных чувств. Может быть, потому, что она была так сурова.