Лев Остерман. Течению наперекор -
49 >
спросила девочка.
Меня удивило ее черное шелковое, старинного фасона платье с открытой
шеей. И очень тонкая талия. А еще - туго облегающие голову темные волосы с
пробором посередине. Она их заплела в косу, уложенную пучком на затылке, что
оставляло открытым высокий и чистый лоб. Никто из девочек так волосы не
убирал. Выражение карих глаз под слегка изогнутыми бровями было тоже
непривычно серьезным, но приветливым. Немного застенчиво улыбавшиеся губы
казались чуть-чуть воспаленными. Вообще, она мне показалась не то чтобы
красивой, но какой-то необычной. И голос своеобразный - мягче, что ли, чем у
других.
Я знал, что сцена находится как раз с этой стороны. Поэтому мы пошли
неосвещенным коридором третьего этажа в другое крыло здания. Шли рядом,
молча мимо белевших в полутьме справа запертых дверей классов, мимо больших
окон слева, где неистово сияла луна, наступая на лежавшие на полу косые
полосы света с черными перекрестьями. Наши шаги гулко раздавались в пустом
коридоре и, вместе с тем, я слышал, как шуршит шелк ее платья. Все это было
необычно, даже немного таинственно.
Но самое необыкновенное случилось потом, в зале. Когда мы вошли,
оказалось, что он полон, и только в ряду стульев, стоявших сбоку у стены,
оставались свободными три последних места. Девочка села впереди, а я рядом с
ней, сзади. Нам пришлось повернуться вполоборота к сцене. Я положил руку на
спинку ее стула - так было удобнее сидеть. И неожиданно ощутил поток тепла,
идущий от ее шеи к моей руке. Как от голландской печки, которую топили у нас
дома. С удивлением я посмотрел на чуть наклоненную вперед шею. И потом уже
почти не смотрел на сцену, а все на эту трогательно тонкую шею и нежную
линию плеч, обрисованную шелком платья. Я не отдавал себе отчета в том, что