Лев Остерман. Течению наперекор -
25 >
продуктовую посылку. Не знаю уж, какое бабушкино золото пошло в ход, но в
торгсине были закуплены разнообразные продукты. Помню, как сейчас...
Жаркий летний день, содержимое посылки уже подготовлено, но не
упаковано. Днем дома я один: Настя ушла по делам, а мама на работе.
Рассматриваю посылку. Особое любопытство вызывает коричнево-красный,
лоснящийся, с просвечивающими янтарными пятнами жира и перевязанный кое-где
жирной бечевкой батон колбасы с загадочным названием "салями".
Я до глубины души обижен несправедливостью: почему все Натану, а мне -
ничего? Долго хожу кругами и наконец решаю, что отрезать маленький кусочек
для пробы я имею право - я ведь тоже сын! И вот он уже во рту. Боже мой, что
за волшебство! Нечто тающее между языком и небом, божественно пахучее,
неизъяснимого, неземного вкуса! Но увы - он уже разжеван и проглочен, этот
маленький, этот крошечный кусочек. Неужели это все? Нет, еще самую малость -
ведь он такой большой этот волшебный батон. Потом еще кусочек, еще...
Проходит час, другой. Настя не возвращается, и преступные деяния неумолимо
повторяются. Это сильнее меня. Дьявол владеет моей невинной детской душой.
Потом является отчаянная решимость - все равно я пропал... Короче, к приходу
мамы от батона колбасы не остается ничего, кроме веревочек. И тут наступает
расплата. Я погиб! Мама меня проклянет, выгонит из дому, скажет, что я ей
больше не сын! Я - негодяй, я - вор, мне нет прощения и пощады...
Любопытно, что какого-либо наказания, даже упреков я не помню. Но
мучительное чувство невыносимого стыда и презрения к самому себе сохранилось
в памяти на всю жизнь.
В том же 1931 году, что умер мой отец, я поступил в школу No 27,