Лев Остерман. Течению наперекор -
19 >
шпану. Это казалось романтичным. Сохранилась порыжевшая любительская
фотография, где мне лет четырнадцать. В вельветовых брюках клеш, опершись
руками на бедра с чубчиком из-под лихо сдвинутого "кепарика", я вполне могу
сойти за уличного хулигана. То и другое было искренне: в школе доминировала
новая преданность государству, а во дворе - старая верность шпанистому
дворовому братству.
Хочу рассказать и о самом главном испытании в моей дворовой жизни,
которое, как и "сведение с ума", во всех подробностях и красках сохраняется
в памяти до сих пор. Это испытание можно обозначить, как первое знакомство с
фатализмом...
Яркий солнечный и морозный день. Дело происходит на заднем дворе. Там к
стене соседнего дома прилепилось двухэтажное уродливое и темное, но довольно
высокое строение. В нем помещается мастерская старика Гринштейна. Там он
варит свой гуталин. Летом наклейки от железных баночек с гуталином усыплют
окрестности этого сарая, точно осенние листья. Но сейчас у его основания
поднялся большой снежный сугроб (наверное, старик расчищал подходы к своему
"предприятию"). Ребята прыгают с крыши сарая в этот сугроб. Хочу прыгнуть и
я, но... боюсь. Полету с примерно восьмиметровой высоты сопротивляется все
мое существо, хотя я и вижу, что ребята вылезают из сугроба веселые и
целехонькие. Несколько раз подхожу к краю крыши и в панике отступаю. Не могу
шагнуть в пустоту - и все тут! На этот раз страх оказывается сильнее
рассудка. А последний даже предательски нашептывает: "А вдруг поскользнешься
на обледенелом краю крыши, полетишь кое-как, раскорякой, не попадешь в центр
сугроба и головой стукнешься об асфальт?!" Ребята уже подсмеиваются надо
мной, кричат снизу: "Левка, не дрейфь!", но я ничего не могу с собой