Лев Остерман. Сражение за Толстого -
90 >
дрожать ночью. Очень удобно себя в них почувствовали: во-первых тепло,
во-вторых скрыли нашу грязь. Ночью тревога. Немецкие самолеты неподалеку
сбрасывают бомбы.
Продежурили и 3-ю ночь. Нас сменила рота 1-го полка. Все рослые ребята,
пришли в полном вооружении с комроты и взводными, даже с пулеметом. Не то,
что мы. 30-го июля отправились пешочком домой. По дороге останавливались в
деревнях. Нас охотно принимали, поили молоком, даже хлеба подавали. Шли не
спеша. Помогли выбраться из трясины застрявшему грузовику, груженному
хлебом. За это нам дали белого хлеба. Съели с удовольствием.
Во все время - общая беда: нет спичек. Даже в дивизии. В Гаврилове,
наконец, их достали. Пришли домой усталые. Сидим, пьем чай. Вдруг Винокур:
"Встать, распустились! Когда начальство входит, должны встать..."
Мне становится невмоготу тянуться в работах за молодежью. Напрягаю все
силы... Каждый день земляные работы по 14 часов. Кончаем участок за
участком. Многие, особенно интеллигенты: Верцман, Любанский, я, Головачев,
Луговкин, Чепцов начинают сдавать - сил не хватает.
В знойный день 4 августа работал на насыпи рядом с Корневым. Очень
пекло солнце, трудно было. Вдруг чувствую звон и шум в голове, тошноту и
схватки в животе. Бегу вниз к Днепру. Падаю, рвет, задыхаюсь... Это было
перед самым обеденным перерывом. Напрягаю все силы и бреду домой. Миненков
свел меня в санчасть. Температура 39,6*. Уложили. Чувствую, что со мной
что-то неладно. Сестра говорит, что нужен абсолютный покой. Останавливаюсь
на этом так долго потому, что это - начало всех моих болезней.
В общем же, о Михалевском довольно длительном житье сохранил очень
светлые воспоминания. В труде познаешь товарищей, чувствуешь, что вносишь
свою лепту в оборону, бодришь приунывших. Милый Верцман плохо себя