Лев Остерман. Сражение за Толстого -
84 >
весел, шутит и поддерживает этим бодрое настроение. Самый милейший человек и
близкий мне, несмотря на свои немочи и пессимизм, это Верцман. Такой
глубокий, ко всем искренне расположенный, готовый всем со всеми поделиться.
Милый человек! Луговкин, командир отделения, занял несколько ложную позицию
и, ввиду своей ограниченности, не справляется... Наш медный, довольно
увесистый чайник взялся нести Васильев. Идем бодро и весело.
На небе показались самолеты. Комбат засуетился, чтобы все спрятались.
Меня всегда это сгибание, прятанье раздражает. Прячемся нередко от своих, а
если чужие, то как-будто они не увидят нас согнувшихся так же хорошо, как
прямо идущих. Да и зачем, кому мы нужны? Тратить на нас дорогостоящие бомбы
даже немцы не будут. А у бойцов такое дрожание перед самолетами совсем не
воспитывает храбрости. Зашли в низкий кустарник. Выбрали уютные кустики,
растянулись на траве. Шутки, разговоры, приправленные матерщиной, но без
цинизма. Вообще, цинизма в нашей ополченческой молодежи нет. А матерщина -
какой-то особый шик, как будто дорвались и стремятся выпустить свой запас
матерных слов, кстати и некстати. Скоро надоест произносить, как надоело
слушать.
Тронулись в путь, прошли несколько километров и выяснилось, что
Васильев забыл в кустах наш спасительный чайник. Очень тужили о нем. В
середине дня пришли в школу, оказавшуюся по пути, и там организовали обед.
Развешаны по стенам картинки разных зверей, чисто. После обеда двинулись
дальше. Заботливый Решетин отобрал на подводу мой мешок. Стало идти совсем
легко.
23 июля к вечеру пришли в живописное село Никитинка. На горе
сосны. В
соснах церковь, белая, кирпичная, по-видимому, Елизаветинских времен. Сосны
- остатки старого парка. Направо школа, три здания. Внизу шоссе, по бокам