Лев Остерман. Сражение за Толстого -
40 >
Впрочем, возможно, что дневники за эти годы просто затерялись. Но так,
чтобы за пять лет подряд, и именно "тех самых" лет? Сомнительно... Но может
быть Николай Сергеевич ничего и не знал о репрессиях? Ну, уж это вряд ли. Да
и кое-какие сохранившиеся в дневниках записи явно намекают на то, что -
знал!
Вспомним, приведенную в предыдущей главе запись от 31 марта 1930 года.
Она начинается со слов: "Перерыв в записях большой. Много тяжелого пришлось
нам всем пережить". О чем это? Не о том ли, что в июле 1928 года закончилось
"Шахтинское дело" и уже шли новые аресты в среде технической интеллигенции -
готовился "процесс Промпартии" (он состоится в декабре 1930 года). И не к
последствиям ли всего этого относится в той же записи короткая, неоконченная
фраза: "Многие друзья уехали...".
Есть еще одно, так сказать, "лингвистическое" доказательство того, что
Николай Сергеевич с самого начала был в курсе событий. 1 ноября 1930 года он
записывает в дневнике: "В.А. Наумова взяли. Пришлось мне временно взяться за
исполнение обязанностей завделами Главной Редакции. Тяжело. Надолго ли?
Авось, скоро освободят". ("Главной Редакцией" именуется постоянный штат,
собранный Чертковым в Лефортово. Он существует наряду с Редакционным
комитетом). Спустя полгода запись о том же: "Не тут-то было. Временное
превратилось в постоянное. Отвлекает от прямой работы - редакторской" (25
мая 1931 г.).
Вот это "взяли" (не арестовали, даже не забрали, а короткое и страшное
слово тех лет - взяли) красноречиво свидетельствует о знании происходящего.
Но как оно было понято, как воспринято? Толкнуло ли это знание Николая
Сергеевича в ряды хотя бы тайных ненавистников новой власти? Отнюдь нет!
Такой вывод мы вправе сделать уже на основании записи, датированной февралем