Элиас Канетти. Масса и власть -
60 >
никем другим, иначе его ложь поставит его в затруднительное положение. Он
уже лишился возможности ускользнуть, выдан себя за другого. Этот процесс,
если он продолжается некоторое время, можно рассматривать как своего рода
связывание.
Первый вопрос выясняет личность, второй касается места. Поскольку оба
предполагают языковое выражение, интересно посмотреть, мыслима ли архаичная
ситуация, которая предшествовала бы словесному вопросу и ему
соответствовала. Интерес к месту и к личности здесь бы еще не разделялся --
одно без другого не имело бы смысла. Такая архаическая ситуация нашлась:
это пробное прикосновение к добыче. Кто ты? Можно ли тебя есть?
Животное, непрерывно занятое поиском пищи, ощупывает и обнюхивает все, что
находит. Оно сует свой нос во все: можно ли тебя есть? Каково ты на вкус?
Ответом является запах, сопротивление, безжизненная неподвижность. Чужое
тело обрело здесь для себя место, а обнюхивание и ощупывание означает
знакомство с ним, в переводе на наши человеческие понятия: ему дают
название.
По-видимому, на ранней стадии воспитания детей все больше нарастают,
перекрещиваясь, два процесса; их роль неодинакова, тем не менее они тесно
связаны. Если родители постоянно отдают приказы, категоричные и настойчивые,
то и дети бесконечно спрашивают. Эти ранние детские вопросы подобны крику о
пище, только в другой, более высокой форме. Они безобидны, ибо отнюдь не
дают ребенку полного знания о родителях, чье превосходство остается
непоколебимым.
С каких же вопросов начинает ребенок? Среди самых ранних вопросы о
месте: "Где то-то и то-то?" Другие ранние вопросы: "Что это?" и "Кто это?"
Можно видеть, какую роль уже играют место и идентификация. Это действительно