Элиас Канетти. Масса и власть -
26 >
не кончится. Все, кто только может его слышать, присоединяются к нему,
включаются в него. Самым естественным было бы, если бы этот приток людей
продолжался. Но поскольку вскоре не остается уже никого, кто мог бы к ним
присоединиться, танцующие, сознавая свое ограниченное число, должны
изображать нарастание сил. Они двигаются так, как будто их становится все
больше. Их возбуждение растет и доходит до неистовства.
Но каким образом они компенсируют недостаток численности? Тут особенно
важно, что каждый из них делает то же, что и другие, каждый топает так же,
как и другой, каждый машет руками, каждый совершает одни и те же движения
головой. Эта равноценность участников как бы разветвляется на
равноценность
членов каждого. Все, что только в человеке подвижно, обретает особую жизнь,
каждая нога, каждая рука живет сама по себе. Отдельные члены сводятся к
общему знаменателю. Они совсем сближаются, часто покоясь друг на друге. Их
равноценность подкрепляется плотностью и совмещается с равенством. И вот
перед тобой пляшет единое существо с пятьюдесятью головами, сотней ног и
сотней рук, все движутся единообразно и с единой целью. На вершине
возбуждения эти люди действительно чувствуют себя одним целым, и лишь
физическое изнеможение валит их с ног.
У всех конвульсивных масс--именно благодаря ритму, который ими
овладевает, есть что-то сходное. Это наглядно может продемонстрировать
рассказ об одном таком танце, относящийся к первой трети прошлого века.
Речь
идет о танце хака новозеландского племени маори, танце
первоначально
воинском.
"Маори стали в длинный ряд по четыре человека. Танец, называемый
"хака", должен был внушить страх и ужас каждому, кто видел его впервые. Все