Библиотека политолога

19 >

привели в  движение некоторые клеточки в их мозгу, оставшиеся без применения
в обыкновенном состоянии, и они  стали теми колоссальными фигурами,  которых
потомство уже не в  состоянии понять.  Сто лет спустя Робеспьер был  бы, без
сомнения,  честным  мировым  судьей,  очень дружным  со  своим  священником;
Фукье-Тенвиль  -- судебным  следователем, обладающим, может  быть, несколько
большей  суровостью, чем его  коллеги, и высокомерным  обращением людей  его
профессии, но которого, вероятно, очень высоко  ценили бы за его  ревность в
преследовании преступников; Сен-Жюст был бы превосходным школьным  учителем,
уважаемым  своими  начальниками и  очень  гордым  академическими  пальмовыми
ветками,  которые  ему,  наверное, удалось  бы получить.  Впрочем, чтобы  не
сомневаться в законности наших предвидений, достаточно посмотреть на то, что
сделал Наполеон из  свирепых террористов, которые еще  не успели  перерубить
друг   другу   головы.   Большая  часть   их  сделалась   столоначальниками,
преподавателями, судьями или префектами. Волны, поднятые бурей, о которой мы
говорили  выше,  успокоились,  и  взволнованное  озеро  приняло  снова  свой
спокойный вид.
     Даже в наиболее смутные эпохи,  производящие самые странные изменения в
личностях,  можно  легко под  новыми формами отыскать  основные черты  расы.
Разве централистский, самовластный и деспотический режим суровых якобинцев в
действительности  сильно  отличался  от   централистского,  самовластного  и
деспотического режима, который пятнадцать веков монархии глубоко вкоренили в
души французов?  После всех  революций латинских  народов  всегда появляется
этот  суровый режим,  эта неизлечимая  потребность быть управляемыми, потому
что он представляет  собой своего рода синтез инстинктов  их  расы. Не через
один  только  ореол своих  побед  Бонапарт  сделался  властелином. Когда  он

Следующая

19 >