Энвер Ходжа. Хрущевцы -
38 >
сложилось положение, при котором везде и обо всем говорили: "это руководство
знаете, Центральный Комитет не ошибается", "это сказал Сталин и все" и т.д.
Возможно, многое не было сказано Сталиным, но прикрывалось его именем.
Аппараты и служащие стали "полномочными", "безошибочными" и бюрократически
орудовали, прикрываясь формулами демократического централизма,
большевистской критики и самокритики, которая фактически уже не была
большевистской. Этим самым Большевистская партия, несомненно, утратила свою
былую жизнеспособность. Она жила правильными формулами, но только формулами;
она была исполнительной, но не самодействующей партией; применявшиеся в
руководстве партии методы и формы работы привели к противоположным
результатам.
При таких условиях бюрократические административные меры стали брать
верх над революционными мерами. Бдительность утратила свою действенность,
так как она лишилась революционности, хотя и трубили о революционной
бдительности. Из бдительности партии и масс она превращалась в бдительность
бюрократических аппаратов; если не полностью, с точки зрения форм, то
фактически она превращалась в бдительность госбезопасности и судов.
Понятно, что в таких условиях в Коммунистической партии Советского
Союза, среди коммунистов, в сознании многих из них стали насаждаться и
укоренились непролетарские, неклассовые настроения и взгляды. Начали
распространяться карьеризм, подхалимство, шарлатанство, болезненное
покровительство, антипролетарская мораль и т.д. Все это изнутри подмывало
партию, душило чувство классовой борьбы и самоотверженности и поощряло
погоню за "хорошей", уютной жизнью, за привелегиями, личными выгодами, за
жизнью, требующей меньше труда, меньше лишений. Тем самым создалось